«Громада любовь» Владимира Маяковского. Страница 2


Поделиться с друзьями:

ОНА. Из воспоминаний Лили Брик: «Между двумя комнатами для экономии места была вынута дверь. Маяковский стоял, прислонившись спиной к дверной раме. Из внутреннего кармана пиджака он извлек небольшую тетрадку, заглянул в нее и сунул в тот же карман. Он задумался. Потом обвел глазами комнату, как огромную аудиторию, прочел пролог и спросил — не стихами, прозой — негромким, с тех пор незабываемым голосом:
— Вы думаете, это бредит малярия? Это было. Было в Одессе.
Мы подняли головы и до конца не спускали глаз с невиданного чуда».

ПОЭТ.

		Вы думаете, это бредит малярия?
		Это было,
		было в Одессе.

		«Приду в четыре», - сказала Мария.

		Восемь.
		Девять.
		Десять.

		Вот и вечер
		в ночную жуть
		ушел от окон,
		хмурый,
		декабрый.

		В дряхлую спину хохочут и ржут
		канделябры.

		Меня сейчас узнать не могли бы:
		жилистая громадина
		стонет,
		корчится.
		Что может хотеться этакой глыбе?
		А глыбе многое хочется!

		Ведь для себя не важно
		и то, что бронзовый,
		и то, что сердце - холодной железкою,
		Ночью хочется звон свой
		спрятать в мягкое,
		в женское.

		И вот,
		громадный,
		горблюсь в окне,
		плавлю лбом стекло окошечное.
		Будет любовь или нет?
		Какая -
		большая или крошечная?

		...........

		Вошла ты,
		резкая, как «нате!»,
		муча перчатки замш,
		сказала:
		«Знаете -
		я выхожу замуж».

		Что ж, выходите.
		Ничего.
		Покреплюсь.
		Видите - спокоен как!
		Как пульс
		покойника.

		Помните?
		Вы говорили:
		«Джек Лондон,
		деньги,
		любовь, страсть», -
		а я одно видел:
		вы - Джиоконда,
		которую надо украсть!

		И украли.

ОНА. «Первый пришел в себя Осип Максимович. Он не представлял себе! Думать не мог! Это лучше всего, что он знает в поэзии!.. Маяковский — величайший поэт, даже если ничего больше не напишет. Он отнял у него тетрадь и не отдавал весь вечер. Это было то, о чем так давно мечтали, чего ждали. Последнее время ничего не хотелось читать. Вся поэзия казалась никчемной — писали не те, и не так, и не про то, — а тут вдруг и тот, и так, и про то…
Он улыбался и смотрел большими детскими глазами. Я потеряла дар речи.
Маяковский взял тетрадь из рук О.М., положил ее на стол, раскрыл на первой странице, спросил: «Можно посвятить вам?!» — и старательно вывел над заглавием: «Лиле Юрьевне Брик».

ПОЭТ.

		И чувствую -
		«я»
		для меня малО.
		Кто-то из меня вырывается упрямо,

		Allo!
		Кто говорит?
		Мама?
		Мама!
		Ваш сын прекрасно болен!
		Мама!
		У него пожар сердца.
		Скажите сестрам, Люде и Оле, -
		ему уже некуда деться.
		Каждое слово,
		даже шутка,
		которое изрыгает обгорающим ртом он,
		выбрасывается, как голая проститутка
		из горящего публичного дома.

		Люди нюхают - запахло жареным!
		Нагнали каких-то.
		Блестящие!
		В касках!
		Нельзя сапожища!
		Скажите пожарным:
		на сердце горящее лезут в ласках.
		Я сам.
		Я глаза наслезнённые бочками выкачу.
		Дайте о ребра опереться.
		Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
		Рухнули.
		Не выскочишь из сердца!

ВЕДУЩИЙ I. «Облако в штанах» было написано для одной женщины (Марии Денисовой, в которую Маяковский действительно влюбился в Одессе) и посвящено другой. Посвящено той, которую он полюбил, по его собственным словам, в первый раз, и в общем, навсегда…

ВЕДУЩИЙ II. «У нее карие глаза. Она большеголовая, красивая, рыжая, легкая, хочет быть танцовщицей…»

ВЕДУЩИЙ I. Так писал Виктор Шкловский в своих воспоминаниях о Маяковском о Лиле Юрьевне Брик.

ВЕДУЩИЙ II. «Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюбленной, умной и какой угодно… Он ее любил до тех пор, пока жил…»

ЧТЕЦ.

		Флоты - и то стекаются в гавани.
		Поезд - и то к вокзалу гонит.
		Ну, а меня к тебе подавней -
		я же люблю! -
		тянет и клонит.
		Скупой спускается пушкинский рыцарь
		подвалом своим любоваться и рыться.
		Так я
		к тебе возвращаюсь, любимая.
		Мое это сердце,
		любуюсь моим я.
		Домой возвращаетесь радостно.
		Грязь вы
		с себя соскребаете, бреясь и моясь.
		Так я
		к тебе возвращаюсь. -

		Разве,
		к тебе идя,
		не иду домой я?!
		Земных принимает земное лоно.
		К конечной мы возвращаемся цели.
		Так я
		к тебе
		тянусь неуклонно,
		еле расстались,
		развиделись еле...

ОНА. «Маяковский всё переживал с гиперболической силой и при этом не любил разговаривать, так как всегда, ни на час не прекращая, сочинял стихи. Вероятно, поэтому так нерастраченно вошли в них его переживания».

ЧТЕЦ.

		Били копыта.
		Пели будто:
		- Гриб.
		Грабь.
		Гроб.
		Груб.
		Ветром опита,
		льдом обута,
		улица скользила.
		Лошадь на круп
		грохнулась,
		и сразу
		за зевакой зевака,
		штаны пришедшие Кузнецким клёшить,
		сгрудились,
		смех зазвенел и зазвякал:
		- Лошадь упала! -
		- Упала лошадь! -
		Смеялся Кузнецкий.
		Лишь один я
		голос свой не вмешивал в вой ему.
		Подошел
		и вижу
		глаза лошадиные...
		Улица опрокинулась,
		течет по-своему...
		Подошел и вижу -
		За каплищей каплища
		по морде катится,
		прячется в шерсти...

		И какая-то общая
		звериная тоска
		плеща вылилась из меня
		и расплылась в шелесте.
		«Лошадь, не надо.
		Лошадь, слушайте -
		чего вы думаете, что вы их плоше?
		Деточка,
		все мы немножко лошади,
		каждый из нас по-своему лошадь».
		Может быть,
		- старая -
		и не нуждалась в няньке,
		может быть, и мысль ей моя казалась пошлА,
		только
		лошадь
		рванулась,
		встала на ноги,
		ржанула
		и пошла.
		Хвостом помахивала.
		Рыжий ребенок.
		Пришла веселая,
		стала в стойло.
		И всё ей казалось -
		она жеребенок,
		и стоило жить,
		и работать стоило.

ВЕДУЩИЙ I. Сытая тупость, ограниченность, равнодушие, нечувствительность к чужой боли. С этими проявлениями мещанства Маяковский боролся всю жизнь. И революция была встречена им громогласно и радостно, как очистительная гроза, призванная освободить мир от самодовольства богатых и сытых, от многовековой несправедливости мироздания.

ВЕДУЩИЙ II. «Громада-любовь» поэта-максималиста была теперь обращена к революции, которой он готов был служить в каком угодно качестве.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


*